…А между тем благая весть — всегда в разгар триумфа ада, и это
только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам
велят — а может, сами захотели, — спускаться глубже, глубже в ад по
лестнице Страстной недели: все силы тьмы сошлись на смотр, стесняться
некого — а че там; бежал Фома, отрекся Петр, Иуда занят пересчетом, — но
в мир бесцельного труда и опротивевшего блуда вступает чудо лишь тогда,
когда уже никак без чуда, когда надежда ни одна не намекает нам, что
живы, и перспектива есть одна — отказ от всякой перспективы.
На всех углах твердят вопрос, осклабясь радостно, как звери: «Уроды,
где же ваш Христос?» А наш Христос пока в пещере, в ночной тиши. От
чуждых глаз его скрывает плащаница. Он там, пока любой из нас не дрогнет
и не усомнится (не усомнится только тот глядящий пристально и строго
неколебимый идиот, что вообще не верит в Бога).
Земля безвидна и пуста. Ни милосердия, ни смысла. На ней не может
быть Христа, его и не было, приснился. Сыскав сомнительный приют, не
ожидая утешенья, сидят апостолы, и пьют, и выясняют отношенья:
— Погибло все. Одни мечты. Тут сеять — только тратить зерна.
— Предатель ты.
— Подослан ты.
— Он был неправ.
— Неправ?!
— Бесспорно. Он был неправ, а правы те. Не то, понятно и дитяти, он
вряд ли был бы на кресте, что он и сам предвидел, кстати. Нас, дураков,
попутал бес…
Но тут приходит Магдалина и говорит: «Воскрес! Воскрес! Он говорил, я
говорила!» И этот звонкий женский крик среди бессилия и злобы раздастся
в тот последний миг, когда еще чуть-чуть — и все бы.
Глядишь кругом — земля черна. Еще потерпим — и привыкнем. И в
воскресение зерна никто не верит, как Уитмен. Нас окружает только месть,
и празднословье, и опаска, а если вдруг надежда есть — то это все еще
не Пасха. Провал не так еще глубок. Мы скатимся к осипшим песням о том,
что не воскреснет Бог, а мы подавно не воскреснем. Он нас презрел,
забыл, отверг, лишил и гнева, и заботы; сперва прошел страстной четверг,
потом безвременье субботы, — и лишь тогда ударит свет, его увижу в этот
день я: не раньше, нет, не позже, нет, — в час отреченья и паденья.
Когда не десять и не сто, а миллион поверит бреду; когда уже ничто,
ничто не намекает на победу, — ударит свет и все сожжет, и смерть
отступится, оскалясь. Вот Пасха. Вот ее сюжет. Христос воскрес.
А вы боялись.
Дмитрий Быков.
Так что вчерашняя борьба с сорняками, которые очень опережают в росте культурные растения, проходила под пение уже нашего скворца.
